Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

– Спрашивай меня о чем угодно, ибо ты нашел людей, которые знают все.

Тогда Аполлоний спросил его, знают ли они самих себя.

– С этого мы и начинаем, – ответил индийский философ. – Кем, по-твоему, мы являемся?

– Мы – боги.

– И как же вы – боги?

– Потому что мы – добродетельные люди.

(Нелепые речи, противоречивость которых бросается в глаза.)

Аполлоний настаивал и спросил Иарха:

– Каково ваше мнение о душе?

– То же, – ответил Иарх, – что Пифагор преподал грекам, заимствовав его у нас.

– А знаете ли вы столько же, сколько Пифагор? – продолжал Аполлоний. – И подобно тому, как он помнил, что был Эвфорбом во времена Троянской войны, можете ли вы сказать, кем были до того, как ваша душа вселилась в тело, которым управляет теперь?

Брахман ничуть не смутился и заявил, что много веков назад был царем Гангом, сыном одноименной реки, мудрым, добродетельным и совершенным во всех отношениях правителем. Затем, указав на юношу лет двадцати, жившего в их общине, добавил:

– А этот был Паламедом; и, возмущенный тем, что Одиссей, слывущий мудрым, некогда совершил против него гнусное предательство, а Гомер не удостоил его даже малейшего упоминания, он возненавидел философию и остается с нами лишь по принуждению и против своей воли.

Удовлетворив вопросы Аполлония, Иарх в свою очередь спросил его, помнит ли он, кем был в прежних веках.

– Помню смутно, – ответил греческий философ, – ибо положение мое не было достойно памяти.

– Как! – воскликнул Иарх. – Неужели вам стыдно признать, что вы были кормчим египетского судна?

Аполлоний согласился с этим и рассказал о достойном поступке, совершенном им в том облике.

Прошу прощения у читателей за то, что утомляю их подобными нелепостями, заслуживающими лишь глубочайшего презрения. Я сокращаю, насколько возможно. Но мне не раз встречались люди набожные и благоговейные перед откровением, которым мнимые чудеса Аполлония казались способными породить некие сомнения; и я рад раз и навсегда убедить всех, кто прочтет эти строки, что Аполлоний был обманщиком, а его историк – человеком без ума и рассудка.

Какое иное впечатление может произвести пир индийских философов, где бронзовые треножники движутся сами, подобно тем, что Вулкан у Гомера выковал для богов; где бронзовые виночерпии черпают вино и воду из больших сосудов и обходят стол, поднося кубок каждому гостю; где земля внезапно производит для собравшихся травяные ложа; где яства подают себя сами, будучи приправлены лучше, чем если бы к ним приложил руку самый искусный повар? Кто усомнится, что это – чистые выдумки, сказки, и, следовательно, следует считать того, кто их впервые распространил, – мошенником, а того, кто их повторяет, – глупцом?

Чтобы смыть упрек, сделанный ему жрецом Цереры, он много говорил о культе богов во время своего пребывания в Афинах; и вот каково было одно из этих важных наставлений. Рассуждая о возлияниях, он осуждал обычай пить из чаши, которая использовалась для этого обряда. Он также хотел, чтобы эта чаша имела две ручки, и чтобы при возлиянии жидкость выливалась со стороны ручки, а не с той, с которой пьют.

Не нужно было быть одержимым дьяволом, чтобы смеяться над подобными пустяками, серьезно излагаемыми философом, который хвастался самыми возвышенными познаниями. Однако один молодой человек, присутствовавший при этой речи, начал смеяться, и Аполлоний по этому признаку понял, что демон овладел его душой и телом. Он сказал об этом, и при одном его взгляде злой дух, раздраженный, но дрожащий, заявил, что сейчас выйдет из тела юноши; а в доказательство исполнения своего обещания добавил, что опрокинет указанную им статую. Статуя была опрокинута: молодой человек не только исцелился от недуга, о котором и не подозревал, но и отказался от разгульной жизни, которую вел до тех пор, став учеником и последователем Аполлония.

Это прекрасное чудо нашего философа стоит поставить рядом с другим, еще более необычным, которое он совершил вскоре после этого в Коринфе. Менипп, молодой человек двадцати пяти лет, очень красивый, по профессии киник и тем не менее привязанный к Аполлонию, считал, что его любит богатая и красивая женщина, которая сама делала ему знаки внимания, заманивала к себе и которую он собирался взять в жены. Аполлоний, благодаря своему высшему знанию, понял, что эта мнимая женщина была жестоким и кровожадным призраком, откармливавшим Мениппа, чтобы пожрать его и насытиться его плотью. Он не высказался ясно, ограничившись предупреждением ученику, что тот пригревает змею на груди. Но во время свадебного пира он явился на место и тогда объявил Мениппу, что все, что тот видит – вино, которое он пьет, яства на столе, золотая и серебряная посуда, слуги – всего лишь пустые видения, лишенные тела и реальности; и действительно, по приказу Аполлония все это исчезло. Женщину пришлось немного прижать. Она, казалось, плакала, умоляла философа о пощаде, просила не мучить ее и не заставлять признаться, кто она такая. Он стоял на своем, и ей пришлось признать, что она – эмпуза [7] (так называли этих призраков, созданных воспаленным воображением), и что ее замысел состоял в том, чтобы насытиться кровью и плотью Мениппа. Филострат радуется, что смог, благодаря запискам Дамиса, пролить свет на это важное событие, о котором обычно имели лишь смутное и запутанное представление.

Аполлоний провел значительное время в Греции, посещая все знаменитые храмы, присутствуя на празднествах и зрелищах, которые, как известно, греки проводили с большой пышностью, и везде играя роль реформатора и критика.

После путешествия на Крит он решил отправиться в Рим, хотя звание философа в то время не было хорошей рекомендацией и даже могло навлечь опасности, поскольку Нерон вел войну против философии и тогда уже держал Музония в тюрьме [8]. Но Аполлоний, повидав столько диких зверей в пустынях Аравии и Индии, еще не видел тирана; и он хотел узнать, говорил он, что это за зверь, сколько у него голов, вооружен ли он крючковатыми когтями и зубами в форме пилы. Прекрасный мотив для философа! Когда он был уже близко к Ариции, он встретил знакомого по имени Филострат, который расписал ему опасности, ожидающие его в Риме, и сделал все, чтобы отговорить его от этого намерения и заставить повернуть назад. Речи Филострата и его страх, отразившийся на лице и во всех движениях, напугали учеников Аполлония; и из тридцати четырех, что шли с ним, осталось только восемь, пожелавших следовать за ним. Аполлоний похвалил мужество этих восьми и, возглавив их, продолжил путь.

Я отмечу, кстати, ошибку Аполлония и его биографа в хорошо известном факте. Говоря об убийстве Агриппины, тогда еще совсем недавнем, философ утверждает, что Нерон погубил свою мать, устроив кораблекрушение, хотя достоверно известно, что она спаслась, а затем была забита и заколота в своей постели.

Какой бы храбростью ни кичился Аполлоний, он сочетал ее с осторожностью, как показало небольшое приключение, случившееся вскоре после его прибытия в Рим. Он остановился в гостинице, куда пришел человек, зарабатывавший на жизнь тем, что ходил по домам и распевал стихи Нерона; и всякий, кто не приходил в восторг или плохо платил, становился виновным в оскорблении величества. Аполлоний и его спутники слушали певца довольно холодно, и тот немедленно обвинил их в нечестии по отношению к принцепсу. Наш философ сделал вид, что не встревожен этим, но все же заплатил музыканту за его труд.

Во время всего пребывания в Риме он соблюдал осторожность, избегал всего, что могло привлечь внимание. Однако у него вырвалось несколько слов, которые навлекли на него обвинение. Он предстал перед Тигеллином, и тот был весьма напуган, когда поданная ему записка с обвинениями превратилась в его руках в чистый лист, на котором не осталось и следа письма.

Префект претория допросил обвиняемого наедине и, выслушав его, отпустил на свободу, потребовав, однако, поручителя, который бы ручался за него и обязывался представить его по требованию. Я